Офицер 5 Восточно-сибирского полка 16 часть

Рота выступила, а ночка была морозная... Луна скрылась. Шли отбивая ногу, пока не согрелись и не уста­ли. По пустынным улицам шел гул от подошв, иногда прерываемый крепкими сибирскими ругательствами спот­кнувшегося матроса. Во главе шли мы с Сероштаном, куря вовсю, изредка обмениваясь замечаниями. Прошли {265}Новый город. Идти делалось труднее, идем всё время в гору, но торопимся. Вскоре мы уже прошли тылы и нами был взят проводник. Было темно и потому ходами сооб­щения не пользовались. Но всё кончается, кончился и наш дальний путь. Стрелок доложил, что здесь стоят «флот­ские», здесь, мол, блиндаж Начальника обороны этого участка. Остановил роту — сам зашел в блиндаж, где сидел лейтенант В. Затем я начал принимать участок, расставил часовых, а остальных послал в укрытие по блиндажам. Рота лейтенанта В. отбыла, мы же взялись за ранний завтрак и чаепитие. Засветилась полоса на во­стоке; в воздухе заметно похолодело и стало быстро светать.

Японцы начали вяло постреливать, где-то зата­рахтели пулеметы, но далеко-далеко. Начали падать 11-дюймовые чемоданы в бассейн и Старый город. Но мы были уже настолько обстреляны, что на это не обраща­ли внимания. Матросы серьезны на постах, а в блинда­жах нескончаемое чаепитие и рассказы, иногда смех, шутки, словом — настроение очень хорошее, но иногда можно заметить и нервность. Наконец, пришел к нам генштабист, начальник нашего участка, и сообщил, что правее нас японцы повели наступление; это мы и сами отлично сообразили по усилению огня японской артил­лерии (очевидно, бившей по тылам). Прилег вздремнуть, но не успел, как мне показалось, и глаз закрыть, как Но­сик дергает за рукав: «Так что время обедать, ваше вы­сокоблагородие, солнце высоко, пригревает и отогрело замерзшую грязь...».

— Ну что ж, харчить, так харчить давай, да буди г-на Сероштана. — Обед. Хлебнули это мы по чарке под разогретые пельмени — команда прислала «пробу», она оказалась вкусной, несмотря на то, что здорово при­елась. Но дело в том, что Носик, как сибиряк, набрал где-то на склоне что-то в виде дикого лука, поджарил его на сале и сдобрил щи. Было очень хорошо.

Люди были разделены на вахты, чтобы не очень их утомлять, с строгим приказом «зря не шляться», так как уже четыре человека шальной шрапнелью были выведены из строя, причем один был ранен довольно сильно.

{266}Сумерки надвигались быстро. Закат солнца был ве­ликолепен, особенно, если смотреть на Артур и бассейн, которые были, как на ладони. Часто появлялись столбы пыли (снаряд разрывается на земле) и «свечи» (водяные столбы) от снарядов, рвавшихся в воде.



Ночь наступила быстро. Мы опять сели за чай. Вскоре из «путей сообщения» выныривает генштабист, заходит в блиндаж и, при огарке свечи, развертывает карту нашего участка и начинает нас учить уму-разуму, показывая наши траншеи, окопы и сапы неприятеля, — возможное обстреливание площади и пр. и пр. Мучил он нас с Сероштаном часа полтора. Результат всех этих учений и нравоучений — приказ: с заходом луны нам идти и выбить японцев из 1-й траншеи, лежащей впе­реди нас, так как, мол, оттуда бьют по нашим путям сообщения и «большой вред приносят резервам». Здесь уже и тактика и стратегия. А двинуться нам в атаку по ракете, которая будет пущена из укрепления № 4.

После ужина раздал роте патроны, ручные грана­ты. Осмотр, — есть ли сухари, вода и т. п. Матросы нервничали и шуток уже не было слышно. Чувствовалось что-то грозное, непонятное в душах этих простых хоро­ших людей. Часовые были начеку и секреты всё время доносили о движении и шуме в окопах японцев. Луна медленно ползла к своему закату. Вывели роту, располо­жили для наступления. Напомнил, что лучше всего — вскочить в окоп и бросить туда ручную гранату... Прав­да, настоящих у нас не было, но исполняли их должность консервные банки, набитые пироксилином или шашки пироксилина, действующие «подходяще». А патроны бе­речь, «работать» штыком, как теперь мне помнится, этой-то работе мы были не обучены, а потому ран от них было не более 30%, остальные — это действие вин­товкой, как дубиной (за ствол взявши — и удары при­кладом), словом винтовку превратили в ударное оружие.

Время идет, вернее, ползет удивительно медленно. Наконец, ракета, маленькая заминка, — вперед...



И только мы, выскочив из окопа, побежали в глубо­ком молчании по данному направлению, шагов за 150 до цели, затрещали пулеметы и ружейные выстрелы. {267}Пробежав еще некоторое время, мы залегли, чтобы отды­шаться, а потом — могучее «ура»...

Все, несмотря на то, что смерть косила, — все сти­хийно двинулись вперед... Что-то необъяснимое, какой-то бешеный порыв охватил всех нас, какая-то сверхъестественная сила заставила ни о чем не думать. Всё кри­чало: вперед! бей!.. Невообразимый ружейный огонь, свист пуль, треск пулеметов и нечеловеческое — ура!

Вскочив на валики окопа, матросы остановились, не зная, что делать, но два-три выстрела со стороны япон­ского офицера, крики: бей!.. в ответ на выстрелы и уда­ры японских кинжалов-штыков... Наши молодцы поняли, как нужно отвечать, что нужно делать... Треск, крики, стоны, Боже мой, что может быть ужаснее этой карти­ны!.. Хорошо, что из-за темноты многое было скрыто от глаз... Бились, кусались, душили, добивали поднимавших­ся, сами падали, но мне не пришлось слышать разрыва наших ручных гранат. В человеке пробудился зверь, до­веряли только своим рукам... Словом, пришли мы в себя, ворвавшись в третий ряд окопов, где выдохлись и залег­ли, но каков удар, каков порыв!

Отдышались, ...идти назад невозможно, — казалось, тысячи шрапнелей рвались и засыпали наши тылы. Лад­но, устроимся здесь, и пора было устраиваться, так как нас уже начала накрывать артиллерия неприятеля. Ско­ро-скоро приспособили занятую линию к обороне, завалили ходы сообщений... За неимением времени — прямо-таки трупами, как нашими, так и японскими. Но едва мы кое-как это устроили, а на нас контратака.

Светало, а потому огнем нашим ее скоро затушили. Повторная с обходом, наша артиллерия сразу же накры­ла цепи. Японцы залегли и нашим одиночным огнем бы­ли приведены в расстройство...

Итак, когда было уже совсем светло, мы кое-как обосновались в наших окопах. Многих, многих уже не­доставало... отошли... Сероштан был убит еще в первом окопе; убит был Носик недалеко от меня, когда мы вры­вались в окоп; и фельдфебель Шуба...

Они сложили свои буйные головы во время первой перебежки. Поре­дели мы здорово-таки... Много раненых (и тяжело) {268}пришли и приползли к нам. Но увы, ни доктора, ни фельд­шера с нами не было, а потому мы, как могли, перевя­зали и легко и тяжело раненых. А раны в штыковом бою — ой, как сильно кровоточили и какие они ужасные!

Я только на последней перебежке сообразил, что я без оружия, поднял винтовку свалившегося (сразу уби­того) матроса, с которой и побежал вперед. Конечно, что-то кричал и старался быть впереди. Когда я вско­чил на валик окопа, внизу вижу японца, сменяющего обойму, и с силой ударил его штыком в живот, но тот­час же был оглушен ударом, к счастью плашмя, кинжа­лом штыка другого японца, который покатился с раз­дробленным черепом от подоспевшего ко мне матроса.

— Вы спросите об ощущении... Скажу по совести, — его не было. Был угар, что-то такое, что я не могу этого объяснить. Жаркая схватка, жуткий бой; сколько он длился — невозможно сказать. Мозг затуманен, даже когда отдохнули и отлежались. Теперь главная задача — спрятать людей, дать им отдохнуть, закрыв их от ог­ня (как отдыхать?), так как нужны были часовые и наб­людатели. Собрали оставшиеся брошенные японцами винтовки, набрали патроны и, уложив их по направлению к неприятелю, — почили на лаврах. Спасибо, что днем все попытки новых атак были затушены нашими молод­цами-артиллеристами. Мы целый день были начеку. Японцы решили во что бы то ни стало нас выбить... И положили много людей, только к полудню успокоились.

Солнце припекало. Разлагавшиеся трупы издавали невыносимый запах, и даже едким дымом табака-ма­хорки невозможно было его заглушить.

Прошел день. Были убитые, были раненые. Мы силь­но редели. Готовились к худшему, т. е. к ночи. Мы как будто на острове, впереди прибой океана, сзади — рифы и буруны. Выставили секрет, т. е. люди выползали за 50 шагов вперед окопа; люди сами вызывались и спорили из-за чести пойти в секрет.

— А где здесь командир? — спрашивает прибыв­ший через рифы и буруны стрелок В. Б. — Вот вам ци­дулька.

При свете спички разбирали на клочке старой {269}бумаги: «в ночь такого-то числа, после полуночи, с заходом луны, вам с вверенной ротой надлежит возвратиться на исходные позиции». — «Ладно, говорю, а куда же те­перь?» — «А обратно, ваше благородие».

Людей одолела апатия; мрачно и тяжело, не слыш­но уже было шутки, зато до остервенения курили... Раз­дал всем по чарке (благо бак со спиртом сохранился в ранце с перевязочными средствами).

Перед заходом луны была новая атака... Но две-три шрапнели, пущенные нашими артиллеристами, успокоили японцев. После полуночи разделили людей на отделения, назначив старших, т. к. унтер-офицеров строевых почти не оказалось, и около 4 ч. ночи поползли назад. Трупный запах, несмотря на мороз, еще сильнее, чем в окопах. Не успели мы доползти до первого окопа и немного от­дохнуть, как началась стрекотня пулеметов. Японцы, ви­димо, проведали о нашем отходе и пошли вперед. И вот, отстреливаясь по проблескам огня выстрелов, неся ра­неных и убитых, мы, наконец, впрыгнули в наши окопы. Какой подъем радости охватил всех! В блиндаже горя­чий чай, а главное — чарка! И, конечно, спать, спать и спать. Резервная рота уступила нам место в блиндаже, да и много-то не нужно было. Тяжело раненых после докторской перевязки немедленно отправляли в город.

Вместе с легко ранеными нас было не больше 62 че­ловек, 200 было убитых, тяжело раненых и пропавших...

Так кончилось мое «морское по-пешему сухопут­ному».

Вечером ушли в экипаж на отдых и пополнение. Труп Сероштана всё-таки был нам доставлен на на­шу позицию и был похоронен уже без нас. А бедный Шу­ба и Носик, плюс другой герой без имени остались на склоне Высокой Горы.

Капитан 1 ранга

В. П. Орлов-Диабарский


{271}

БРАНДЕРЫ

В век Екатерины брандерами называли небольшие деревянные суда, нагруженные горючими и взрывчатыми материалами. Их, путем попутного ветра, или иным спо­собом, неожиданно пускали в места якорной стоянки вражеского большого флота, уже пылающими; и таким образом поджигали и целиком уничтожали неприятеля, часто в его собственной, укрепленной гавани.

Адмирал граф Орлов так уничтожил турецкий флот в Чесме и потому получил название Чесменского.

Японские брандеры имели не такую задачу. Но рус­ские допускали, что они также начинены взрывчатыми материалами, чтобы, войдя в проход гавани, разрушить свое дно и затонуть так прочно, чтобы трудно было по­том вновь очистить проход для выхода в море их про­тивнику.

По этой аналогии с Чесменскими, наши моряки и японские заградители окрестили брандерами.

Японцы четыре раза пытались проникнуть в проход Артурского порта, чтобы забить его и, несмотря на ге­роические акты, успеха не достигли.

Много я слышал об эффектной картине первых брандеров, упорно шедших в проход, несмотря на десят­ки снарядов, пробивавших им борта. Храбрость японцев, шедших на верную смерть 11 февраля 1904 г. поражала русских.

Уже на половину затонувшие брандеры точно дер­жали курс на проход до последней минуты. С треском уткнувшись в берег, они останавливались. Только тог­да их незначительные храбрые экипажи, собравшись у трапа, сбегали на шлюпки, чтобы не сдаться живыми неприятелю. Наши орудия и пулеметы косили их на {272}палубе брандеров. Не многие, спустившись по штормтрапам, на веслах уходили в сторону моря. Ярко освещен­ные нашими сильными прожекторами, легендарные вои­ны были беспощадно перебиты в своих шлюпках наполнявшихся водою через изрешеченные борта.

Артиллеристы полагали, что никому из них не уда­лось добраться до миноносцев и катеров, поджидавших их мористее. Однако, скоро мы узнали, что кое-кому это удалось.

Это было уже в середине марта 1904 года. Я спал у себя на квартире. Мой домик выходил окнами на внут­ренний бассейн и отчасти на Золотую Гору. Моим гостем в квартире тогда был морской врач Николаенко, мрач­ный человек, иногда по трое суток не произносивший ни слова и не отвечавший даже на вопросы.

Около двух часов ночи вдруг весь приморский фронт сразу разразился страшной пушечной канонадой. В окне моей комнаты беспрерывно сверкали молнии от выстре­лов наших береговых орудий и дребезжали стекла.

Я стал быстро одеваться, не зная в чем дело, до­пуская всё до высадки десанта включительно. Стоял такой грохот, так быстро одна молния за другой осве­щали мое окно, и лучи прожекторов бороздили небо, что Я не мог расслышать тихого всегда голоса д-ра Николаенки, появившегося из своей комнаты на пороге у ме­ня. Видя, что я очень спешу, Николаенко уговаривал меня никуда не уходить.

Он служил в госпитале и мог оста­ваться до утра, я же был отрядным врачом на минонос­цах и должен был в такую минуту быть хотя бы побли­зости к тому миноносцу, на котором плавал, как чин штаба, чтобы начальник отряда мог найти меня в слу­чае надобности.

Николаенко упорно и мрачно застращивал меня, по­ка я не скрылся за наружной дверью, выходившей из дворика на улицу, огибавшую сверху Этажерку.

Я быстро пошел к порту, через малые ворота, по­дошел к сухому доку и в Гнилом углу зашел на свой ми­ноносец. Там не знали, что делается на рейде. По гро­хоту стрельбы, направленной в сторону открытого моря со всех батарей нашего побережья, думали, что, как {273}

уже было 11 февраля, японцы, видимо опять пустили брандеры.

Тревога и громоносная пальба воскресили в моей памяти рассказы о первых брандерах. Любопытство раз­бирало меня. Сказав на своем миноносце, что сейчас же хочу подняться на Золотую Гору, я быстро пробежал угольные склады и стал карабкаться в темноте по скло­ну Золотой Горы, пользуясь для отыскания троп мол­ниями выстрелов.

Трудно было взобраться на крутой холм, почти в 200 метров высоты, да к тому же вне дороги и почти без тропинок. Земля сыпалась из-под ног, я полз почти на четвереньках, хватаясь руками за торчащие камни скал. Я не хотел потерять ни минуты и стремился напрямик к Золотой Горе, под ее сигнальную мачту, чтобы самому увидеть новую историческую драму. Едва дыша, я достиг вершины и вбежал на площадку под мачтой.

Начальник станции офицер и все сигнальщики с би­ноклями и трубами в руках стояли на краю балюстрады, смотря из полутьмы в черную бездну пред собою, по ко­торой в разных направлениях лучи света бороздили не­бо, черное-черное в эту безлунную ночь, в этот безлун­ный час.

Широким углом с Ляотешаня, Крестовых Гор и Плоского Мыса, сходясь на какой-то небольшой серой точке на минуту, длинные лучи прожекторов указывали на черной поверхности безбрежного моря то как будто шлюпку, то, где-то далеко, неясный силуэт корабля. И тотчас же все батареи обширного берегового фронта, в десяток верст, разражались затяжным громом выстре­лов крупных орудий и лентами пулеметной дроби.

Свежему человеку нельзя было понять, неужели из-за столь ничтожной и едва заметной цели такая героиче­ская артиллерийская симфония сотни орудий?

Из отрывочных слов моих соседей матросов-сигналь­щиков и коротких команд их начальника, раздававшихся в полутьме, неизвестно по чьему адресу, я понял, что опоздал.

Первый акт морской трагедии нового типа, атака брандеров, только что окончилась. Четыре больших {274}коммерческих корабля, как и при первых брандерах, уткну­лись в берег у подножия Золотой Горы, на которой мы находились. Отчасти войдя уже в проход гавани, они как будто остановились на мели у берега и прохода не за­громоздили. Слабые силуэты их можно было заметить при вспышках пушечной стрельбы.

Но, можно ожидать новой атаки с новыми бран­дерами!

Одни прожектора стараются нащупать неприятеля далеко в море, ища его появления одновременно во всех секторах горизонта. Другие выискивают шлюпки с остатками экипажа брандеров уже уткнувшихся в обо­чины берегов Узкого пролива. Эти шлюпки сейчас топят.

Оттого и такая частая стрельба в смеси пулеметов с пуш­ками. Дело осложняется тем, что в море и на внешнем рейде находятся несколько наших миноносцев, охраняв­ших рейд ночью.

Судя по стрельбе, слышной далеко в море, одновременно идет бой между нашими миноносцами и какими-то судами неприятеля, не то с новыми брандерами, не то с судами неприятельской охраны.

Трагедия не окончилась. До восхода луны еще да­леко, и все ждут еще нового коварного наступления японского флота.

Я старался, глядя в бинокль, уловить в черноте воздуха и морской поверхности хоть какую-нибудь тень в свете бегающих лучей, но ничего заметить не мог. А сигнальщики, мои соседи, что-то видели, старались мне указать, но я ничего не мог разобрать, хотя острота зрения у меня в те годы была двойная, т. е. 20/10.

Непрекращающаяся порывистая канонада начинала надоедать, а новой серии брандеров не было.

Вдруг, как будто не очень далеко в море, как каза­лось со столь большой высоты в 200 метров, ярко не­сколько раз заблистал огонек из нескольких коротких и длинных вспышек, погас и вновь повторился. Все сиг­нальщики сразу поняли: сигнал! И стали его расшифро­вывать в закрытой будке по секретному сигнальному коду.

{275}Через полминуты в ночной тьме, среди грохота стрельбы сигнал вновь заблистал. Затем опять и опять.

— «Сильный», «Сильный» дает свои позывные, — закричали сигнальщики. Сигнал снова повторился, но уже в другом сочетании вспышек.

— Терплю бедствие! — было новым сигналом с «Сильного».

И мы заметили, что за эти две минуты огни сигнала стали как будто ближе к берегу.

Ясно стало, что отдаленная стрельба, которую слы­шали раньше в море, это были отзвуки боя «Сильного» с неприятелем.

Сигнал о бедствии повторился еще несколько раз и замолк, уже в расстоянии как будто ближе, чем на ми­лю от нашего берега, левее подножия Золотой Горы.

Мне сразу пришла мысль, что на миноносце есть ра­неные и, так как он не шел ко входу в гавань, а просто к ближайшему берегу против своего носа, ясно стало, что катастрофа! «Сильному» угрожает гибель, если он не доберется до отмели.

К этому времени уже на всех судах эскадры и на бе­реговых постах флота были в наличии готовые повяз­ки для артиллерийских ран, предложенные мною еще до начала войны, во время плавания на миноносцах с осе­ни 1903 года, в качестве первого отрядного их врача, ибо ранее в нашем флоте не было такого скопления (25 вымпелов) этого рода судов, и врачей на минонос­цах не было. Не было даже фельдшеров, хотя на каждом эскадренном миноносце было с офицерами до 70 человек команды. Но зато команды были обучены самопомощи и взаимопомощи в боевой обстановке, которая сводилась к рациональному наложению на рану стерильной гото­вой повязки даже грязными руками при любых внешних условиях.

Кроме того, по несколько человек на миноносцах и в малых береговых командах обучены были мною более тщательно этому искусству. Им вверялось хранение по­вязок и размещение их по боевой тревоге. Такие обучен­ные санитары из числа строевых матросов были и на Золотой Горе.

{276}Я обратился к начальнику поста на Золотой Горе:

— Разрешите мне взять вашего санитара с повяз­ками. Я попробую добраться до «Сильного».

— Пожалуйста, — ответил он мне, — но как же вы доберетесь туда?

— Может быть, он выбросится на берег, — отве­тил я.

— Идем скорее, бери мешок, — сказал я санитару, и в кромешной тьме, совершенно не зная приморского склона Золотой, под которой стояла большая батарея 10-дюймовых орудий Электрического Утеса, мы с матросом стали сползать вниз. Стрельба в это время усили­лась, и вспышки выстрелов освещали нам скат Золотой.

Матрос, лучше меня знавший эти места, предупре­дил, что наибольшая опасность грозит нам, если мы по­падем в срез горы, где стоят наши пушки, тогда можно свалиться в такой обрыв с высоты в несколько сажен.

Когда мы прошли, как нам казалось, с половину пу­ти до берега и особенно боялись попасть в обрыв, выстрелы стали реже и ничего не было видно.

— Мимо, мимо! — вдруг услышали мы крики сни­зу, глухие и отдаленные. Решив, что сползаем прямо к срезу в горе и можем свалиться и разбиться на смерть, мы повернули резко влево, в сторону обратную тому, откуда слышны были отдаленные крики, предупреждав­шие нас об опасности. Затем мы неожиданно напали на хорошую тропу и быстро вышли на широкий песчаный берег.

Канонада гремела. Вспышки усилились; нам легко стало идти по плоскому песчаному берегу, заливаемому крупными пенистыми волнами с открытого моря. Во тьме при вспышках мы заметили как будто силуэт «Сильно­го», но далеко, не менее полуверсты от берега и совер­шенно без огней.

Решили на пустынном берегу найти плоскодонную шампуньку, которые китайцы обычно легко отволакива­ют далеко от берега и воды, чтобы их не унесло в море.

Сначала мы повернули направо ко входу в гавань, рассчитывая, что там батарея, людно и легче напасть на шампуньку. Не сделали мы по мокрому песку и {277}десяти шагов, блеснули выстрелы над нашими головам и вдруг в нескольких шагах от себя я увидел огромную рыбу, выскочившую на берег и бьющуюся хвостом в воде. Сначала нас инстинктивно от нее отбросило. Затем мы решили посмотреть, неужто такая огромная рыба? Не шлюпку ли, выброшенную на берег, я принял при вспыш­ке за рыбу?

Подошли, и о ужас! Это огромная мина Уайтхеда, сажени полторы длиною. Воткнувшись носом в песчаный берег, она билась хвостом о волны и качалась от движе­ния прибоя.

— Мина, мина! — закричал я матросу, заглушаемый шумом волн. — Скорее в обратную сторону! Может взорваться от удара волны!

Мы отбежали. Тогда только поняли (потом это под­твердилось), что нам в темноте кричали: «мина», «ми­на». Мы же, опасаясь свалиться в обрыв, поняли «ми­мо», «мимо».

Конечно, эта мина была пущена в «Сильный» во время его перестрелки с судном неприятеля, охранявшим свои брандеры. Был промах и она уткнулась в наш берег.

Пройдя несколько десятков сажен по берегу влево, мы набрели, наконец, на шампуньку.

Отволокли ее к бе­регу, спустили в воду и вскочили в нее, уже будучи по колено в воде. Матрос стал на кормовое весло и начал им юлить. Стоя на шампуньке (на них всегда плывут стоя), мы направились в сторону открытого моря, стараясь дер­жаться направления, где заметили силуэт «Сильного». Скоро его увидели и стали приближаться. Он был в одном-двух кабельтовых от берега.

Нас заметили уже издали. «Кто гребет?» окликну­ли с миноносца. — «Офицер», ответил я. — «А, наш доктор!» сразу же отозвался командир миноносца, кап. 2 р. Криницкий. «Скорее, скорее! Как хорошо, что при­были. У нас масса раненых!» — кричал он издали.

Подали штормтрап, и мы были на борту.

Выяснилось, что, в бою с японской охраной бранде­ров, снарядом, попавшим в машинное отделение «Силь­ного», перебило паропроводную трубу. Пар под большим давлением, конечно, повалил и заполнил сразу всю {278}машину, где во время боя, по боевой тревоге, находилась почти вся машинная команда и старший инженер-меха­ник Зверев, уже пожилой инженер, которого я хорошо знал.

Машинисты, находившиеся близко к железному трапу, ведущему из машины на палубу, бросились к нему. Человек десять успело выскочить. Однако, около люка наверху пар был очень высокой температуры и все вы­скочившие получили тяжкие ожоги как раз у самого люка. Половина из них вскоре умерли в госпитале от этих ожогов. Находившиеся же вдали от трапа не могли этого сделать. Они все заживо сварились в горячем пару.

Пар еще долго валил из перебитой трубы в машин­ное помещение. Когда я прибыл на миноносец, к люку из машины еще нельзя было подойти. Впоследствии оставшихся в машине и сварившихся там на смерть, нашли в позах, ищущих спасения, под различными ча­стями машин, куда они успели подползти от идущего на них сверху горячего пара. В первую минуту они искали спасения на полу, где воздух с паром, обжигавший при дыхании легкие, еще не был столь горячим. Сразу сварилось на смерть и осталось в машине всего пять чело­век, среди них один офицер, старший инженер-механик Зверев. Умерло от ожогов впоследствии тоже пять. Об­варенных и раненых, оставшихся в живых, было еще 15 человек. Всех пострадавших, при команде в 67-70 че­ловек, было 25.

Интересны технические особенности этого горестно­го события.

Благодаря тому, что была перебита не самая боль­шая паропроводная труба, давление пара в котлах оста­валось настолько значительным, что машина некоторое время работала при мертвом уже ее экипаже, и миноно­сец, постепенно теряя скорость хода, всё же мог отойти от выстрелов неприятеля, направляясь к своему берегу. Временно действовало и электрическое освещение. Иначе, от действий неприятеля, погибли бы и сам миноносец и все бывшие на нем. Всё же «Сильный» не дошел до бере­га и, истощив энергию машин, остановился, не приткнув­шись к береговой мели.

{279}Когда я уже был на палубе, командир сказал, что выбежавшие из машины перенесены в носовой команд­ный кубрик, и повел меня туда.

При свете свечей и керосиновых ламп я увидел, что на лавках вдоль кубрика лежало несколько человек, укрытых одеялами и бушлатами. Они дрожали и тихо судорожно стонали. Лица их были бледны со следами пу­зырей и облезшей кожи. Глаза закрыты. Тут же сидели отделавшиеся сравнительно легкими ожогами и ранами.

Я потребовал готовые повязки и стал раздевать од­ного из тяжелых. Кожа слезала с одеждой с его рук и ног. Принесли ножницы, разрезали брюки, сняли сапоги. Стало ясно, что безнадежен. Ожог занимал явно боль­шую часть кожи. Наши манипуляции зря причиняли толь­ко непереносимые мучения, которые должны были вскоре повториться и в госпитале. Сделав только вид, что хочу и могу помочь, я кое-как забинтовал им лица и кисти рук и шепнул командиру Криницкому, что скорее надо их в госпиталь, а то и здесь Богу душу отдадут.

Ясно стало и другое, что готовыми повязками для ран нельзя перевязать средний и даже малый ожог. Нуж­но было по несколько повязок для того, чтобы перевя­зать хотя бы одну целую ногу человеку. Покрой повязки для ран от осколков артиллерийских снарядов совсем не был пригоден для ожогов, особенно обширных обвариваний паром. Эта операция в той обстановке, в которой мы находились: в полутьме в тесном кубрике и при мас­се обожженных затянулась бы на часы. Главное — была бесцельна и даже вредна; во всяком случае, напрасно мучительна для случаев тяжелых и явно безнадежных.

Я стал перевязывать более легко обваренных и ра­неных. На всё это не хватило того небольшого мешка повязок, что мы принесли с Золотой Горы. Весь запас их, находившийся на «Сильном», также был израсходо­ван мною и моими двумя помощниками санитарами с «Сильного» и с Золотой Горы.

В этот момент выяснилась новая опасность — нос миноносца стал тонуть, и у нас под ногами появилась вода. Командир встревожился, вышел наверх, чтобы при­нять меры, а я с санитаром и свободными матросами {280}стали готовить тяжело раненых, чтобы опять вынести их наверх. Хотя «Сильный» был близко от берега, но нос его был на плаву, и в случае затопления мог совсем уйти в воду. Мы медленно, но тонули.

Пока мы старались закутать больных в одеяла и раз­ное матросское тряпье, смотрю — вода в узком прохо­де между рундуками, на коих лежали тяжелые, уже до­ходит нам по щиколотку. Скоро она поднялась еще вы­ше. Мы стали выносить тяжелых. Задача оказалась трудной: тьма, свет — только свечи, трап крутой, выход узкий, больные кричали от боли, когда прикасались к их обожженной коже, а ожоги у них были повсюду. Можно было выносить только на руках, устроив кресло из встречных ладоней двух носильщиков. А как трудно бы­ло таким образом пройти сразу втроем в люк носового кубрика.

Прошло около часу моего пребывания на миноносце. Тяжело раненые еще не все были вынесены наверх, а нос тонул всё больше, вода доходила уже нам по колено. Грозила вот-вот залить и рундуки, когда мы вынесли последних тяжелых.

В этот момент с палубы сообщили, что подошел па­ровой катер с офицером от адмирала Лощинского, на­чальника морской обороны, державшего флаг контр-адмирала на канонерской лодке «Отважный», стоящей в проходе в гавань, ближе к стороне Золотой Горы, в двух-трех кабельтовых от нас. После сигнала «Сильного» о бедствии помощь от адмирала пришла только через час. Почему так опоздали, я не знаю, но думаю, что внимание властей было еще занято продолжающимися действиями на внешнем рейде. Всё же час для терпящего бедствие на море — срок опасный!

Вскоре подошли большие портовые катера. Было уже не очень темно, когда повезли всех тяжело и легко раненых в порт, чтобы оттуда отправить их в Сводный госпиталь или Красный Крест, лучшие госпиталя в то время в Артуре, так как Морской госпиталь еще не был открыт.

Командир кап. 2 р. Криницкий был очень занят. Он спасал эскадренный миноносец от затопления его, — о {281}ужас, — у самого Артурского берега. На палубе была беготня и суета. Раздавались командные крики. В это время стрельбы уже не было. Рассветало. Из порта на внешний рейд выходили мелкие суда, вероятно, траль­щики и буксиры. Некоторые из них направлялись в нашу сторону к «Сильному». Погода была хорошая, но было прохладно, море спокойное. Стало светло. Мы с моим учеником с Золотой Горы вскочили в нашу шампуньку и двинулись к берегу.


3491396893375775.html
3491426056371620.html
    PR.RU™